Зарисовки

Иначе

Овца смотрит в объектив камерыЧто отличает нормального человека от сумасшедшего?

Наверное, в первую очередь, поведение. Сумасшедший ведет себя так, что общество отторгает его, а нормальный человек, боясь вести себя так, чтобы общество ограничило его в правах и стремясь в этом преуспеть, ограничивает себя в поведении настолько, что перестает быть личностью.

НЕМНОГО СУМАСШЕДШЕГО, ДЕЛАЮТ НАС УНИКАЛЬНЫМИ.

Рождение

Интонации, с которыми она что-то говорила окружившим её подросткам, заставляли прислушиваться. От ощущения трогательной, беззащитной доверчивости, сжималось сердце, как оно сжимается, когда на улице к тебе ластится толстый, пушистый, неуклюжий комочек счастья, виляя хвостом, стараясь облизывать всё, что подворачивается под широко улыбающуюся пасть.

Сверстники и сверстницы, находящиеся с ней, явно не разделяли мои ощущения, в их смехе было что-то жестоко уничтожительное.

— Сколько, сколько? — захлёбываясь обращённым к друзьям смехом вопрошал подчёркнуто красивый мальчик лет четырнадцати. Он держался и говорил, как ребёнок, который привык быть в центре внимания и любви. Дорогой любви.

— Они стоят довольно дорого, 600 рублей, — имела ввиду она толстые, шерстяные варежки.

Приводило в ужас, что она не слышит то, что слышал в интонациях окружавших её, я.

Была она одета, недорого и не модно: вязанная шапка, практичные, местами потёртые, сапоги и доверчивое открытое лицо, обрамлённое смешными русыми кудряшками, подросток-ребёнок. Такие беззаветно любят и слушают своих родителей, разделяя их радости и беды, воспринимая так же честно, окружающий мир, до тех пор, пока мир не преподаст им урок. И вот тогда рождается ненависть……

Голоса

Места детства, бабушка, деревня. Сколько лет прошло, сколько счастья было. Ну почему было — есть. Оно лежит где-то глубоко, ровными пластами, периодически помогая верой в то, что когда-то было очень, очень хорошо.
Правда теперь всё не так однозначно, поскольку эти пласты воспоминаний покрывает изморозь неумолимо двигающейся жизни.
Переплетение вчера и сегодня. Мальчик, живший рядом, бывший безоговорочным авторитетом во всех отчаянных начинаниях — безнадёжно больной, одинокий человек, сломленный жизнью.
Красивая, очень красивая девочка, как казалось тогда, объект всеобщего поклонения и любви, жившая напротив — оставила жизнь вследствие неумеренного употребления наркотиков, совсем недавно.
Местный мальчик, живший через дом, с родителями — умер в больнице отравившись алкоголем, не дожив и до половины отведённого человеку срока.
И потому, гуляя по знакомым местам, можно услышать детские голоса покойников. Их голоса пробуждают уже размытые годами, но по прежнему несущие тепло и радость воспоминания: вот здесь собирали чернику, вот здесь играли, здесь воровали яблоки, а здесь прятались от родителей.

Лужа, дети, бегать

Точка

Череп лежит на старой книге, песочные часы,  горящая свеча, темнота-Как жестоко я ошиблась.
-Я всю жизнь вкалывала, а живут за меня другие.
-Я отдавала всё, а взамен мной только пользовались.
-Я не жила, я обслуживала жизнь других.

И что делать, когда ушедшего не воротишь, а врать себе уже разучилась, да и нет уже в этом смысла, «не надышишься».

Смириться и уйти, совсем уйти или убить, задушив так, чтобы просочилась сквозь пальцы, жалость к себе. Терять уже нечего, всё что осталось — слегка подогревающая любовь к немногим оставшимся близким, и желание хоть раз сделать всё так, чтобы зал рукоплескал, «заходился» от оваций и криков. Всё мне и только мне, последний раз ВСЁ — только мне.Только так, можно было бы поставить точку душевного покоя…., если можно было бы поставить. Врать себе я уже разучилась.

Солнышко

Солнышко моё, моя радость. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Доченька моя. Когда я обнимаю тебя, всё, что есть хорошего в этом мире, сосредотачивается вокруг нас. Вдыхаю запах твоих волос, ощущаю тепло твоего тела. Мысли о тебе всегда согревают. Люблю — как дышу. Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо.

Сука. Хочется снять напряжение. Очень, очень, хочеться секса. Я не могу никуда деться, от переполняющего через край, изматывающего желания. Напряжение так велико, что пульсирующие щупальца проникают в голову, и я очень плохо контролирую реальность. Придётся опять искать, кто сможет дать избавление. Если бы жена хоть немного могла чувствовать и понимать мои потребности, это бы не развилось до такой степени. А теперь уже, наверное, поздно — всепоглощающий пожар. Я смогу расслабиться только в момент, когда лишённое воздуха женское тело будет биться в агонизирующих конвульсиях. Тогда, продолжая сжимать нежную податливую шею своими сильными руками, я испытаю величайшее наслаждение. Жаль, нельзя этого делать чаще, спалюсь. Жалости особой нет, все они часть общества, которое сделало меня таким. Пусть получают….

Какое же счастье, что у меня есть моё солнышко…..

Лицо огонь

Для тех, у кого много проблем

— Здрасьте-здрасьте, проходите на кухню. Я сейчас. Только ногти досушу…

— Ногти? Какие ногти? — опешила психолог.

Она работает в хосписе. В детском хосписе. Она работает со взрослыми, у которых умирают дети. Это не работа, а наказание. Постоянный контакт со смертельным отчаянием.

Ее клиенты не красят ногти. Не одевают яркое. Не смеются. Не улыбаются. Не празднуют праздники. Не ходят в кино.

Они носят черные платки. Смотрят в одну точку. Отвечают невпопад. Подолгу не открывают дверь.

Они живут в ожидании черного дня и делают черным каждый день ожидания.

Психолог нужен для того, чтобы прогнать из головы таких родителей мысли о смерти. О своей смерти. Потому что когда уйдет ребенок, зачем жить?

Психолог должен объяснить зачем. Помочь придумать новое «зачем». И поселить это новое «зачем» в голову мам и пап, давно и привычно живущих на грани отчаяния.

— Какие ногти? – переспросила психолог. – Вы мама Анечки? Вы Снежанна?

— Я мама, мама. Вот эти ногти, — засмеялась Снеж. Показала красивый маникюр с блестящими, как леденцы пальчиками.

Снеж 30 лет. 2 года назад ее четырехлетней дочке поставили диагноз. Онкология. 4 стадия.

Диагноз, определивший конечность жизненного отрезка её дочери. Два года. Два раза по 365 дней. «Плюс-минус 720 дней», — посчитала Снеж и упала в колодец отчаяния.

В колодце не было дна. Когда Снеж смотрела на дочку, она все время летела вниз, испытывая нечеловеческие перегрузки. Ей даже снилось это падение. Во сне она отчаянно цеплялась за стенки колодца, сдирая пальцы в кровь, ломая ногти, пыталась замедлиться, остановиться. Просыпалась от боли. Болели пальцы. И ногти болели. Желтели. Грибок, наверное. Снеж прятала желтизну под нарядный маникюр.

Конечно, они боролись.

Снеж отчаянно карабкалась. Хваталась за любую возможность. Традиционная медицина. Нетрадиционная. В один день после утреннего облучения она могла повезти дочь к деревенскому знахарю. А вдруг? Лучевая терапия и отвары целебных трав. Экстрасенсы. Колдуны. Лучшие диагносты и онкологи.

«А вдруг» закончилось, когда метастазы попали в костный мозг дочки. Снеж поняла: вот теперь — всё. Финальный отрезок пути. Сколько бы там не было дней, они уже без «а вдруг».

Снеж осознала: она больше не сможет ничего изменить. Выбора: жить или умереть – больше нет. Ей, Снежанне, придется это принять. Она мгновенно замерзла.

Подождите, но выбор же есть всегда! Даже у осужденного на смерть человека, которого ведут на расстрел, есть выбор. Выбор – с каким настроем туда идти. С остервенением, с обидой, с прощением, с надеждой…

Снеж поняла, что в этом выборе – ее спасение. И согрелась.

Она выбирает жить «как ни в чем не бывало». Она не станет культивировать болезнь и подчинять ей всю жизнь дочери. И свою жизнь тоже. Она не положит на алтарь грядущей смерти больше ни дня из отведенных Господом на жизнь.

Надо ЖИТЬ. А не ЖДАТЬ.

Да, больничная палата и ежедневные инъекции яда в исколотые вены ребенка возможно продлят ее жизнь на несколько дней. Жизнь ли это для пятилетней девочки? Нет. Это мучение.

Анюта все время плакала в больнице и просилась домой. Дома – куклы. Мультики. Смешные журналы. Фрукты. Дома – детство. А в больнице – борьба. Но исход борьбы уже определен, зачем тогда?

Снеж забрала дочку домой. И стала жить-поживать.

— Это она не в себе, — хмуро смотрели на Снежанну другие матери, чьи дети оставались в больничных палатах. – Это она сдалась.

А Снеж в этот момент делала свой осознанный выбор. Она перестала падать в колодец. Остановилась. Подняла голову. И увидела небо. И лучи солнца, дотянувшиеся до нее в колодце.

Снеж крепко сжимала Анюткину ладонь, когда они уходили из больницы.

— Пойдем домой, моя хорошая…

— Мы сюда больше не вернемся? – с надеждой спрашивала девочка.

— Нет, больше не вернемся, — твердо сказала Снеж.

Анюта стала пациенткой хосписа. Ну, то есть жила дома, а там стояла на учёте.

Хоспис – это не про смерть. Хоспис – это про жизнь. Про то, что смерть – это часть жизни. Что умереть – не страшно. Страшно умереть при жизни.

Снеж ценила сотрудников этого заведения. Они всегда были рядом. На расстоянии телефонного звонка. Он всегда готовы были помочь. И они не задавали глупых вопросов. Это важно.

А другие — задавали.

— Как ты? – спрашивали окружающие.

В вопрос зашит глубокий ужас от осознания бескрайности чужой беды и глубокая радость от осознания, что эта беда – не со мной.

— Я – отлично, — честно признавалась Снеж. – Сегодня на карусели поедем. Анютка хочет. Мороженого поедим. По парку пошатаемся.

Люди отводят глаза. Этот текст принадлежит маме здорового ребенка. Его не должна говорить мама смертельно больной девочки.

Люди, ни дня не прожившие в колодце, любят давать экспертные советы о том, как грамотно страдать. У них есть Хрестоматия отчаяния, мокрая от слез.

А у Снеж нет такой хрестоматии. У нее – альбом с белыми листами. Каждый лист – это новый день. Сегодня мы проживем его на полную катушку. С мороженым и каруселями. Раскрасим яркими цветами и детским смехом. А потом настанет ночь, Анютка заснет, а Снеж будет слушать ее дыхание. Дыхание спящей дочери — лучшая симфония любви на свете. Спасибо, Господи, за ещё один яркий день. Завтра нас ждет новый чистый лист. В какие бы цвета его раскрасить?

Где-то на отрезке Анюткиной болезни от Снеж ушел муж. Страшнее, конечно, что при этом от Анютки ушел папа.

Уходя, муж говорил Снеж что-то обидное. Что толстая. И старая. И что-то ещё. Избивал словами. Снеж не слушала. Она понимала. Он просто сдается. Он уходит от страха. Он не хочет каждый день видеть угасание дочери. Это портит качество его жизни. Ему приходится виновато улыбаться. Потому что общество осуждает улыбки в такой ситуации.

Впереди ещё год. Муж не хотел выкидывать год своей жизни в трубу страданий. Ведь этот год можно прожить весело, ездить на море, смеяться заливисто, целоваться исступленно. А альтернатива – слезы, уколы, врачи, диагнозы. Муж выбрал первое. Вышел за скобки семьи. И оттуда, из-за кулис, дает ценные советы Снеж.

— Такой активный образ жизни добивает ребенка, — авторитетно заявляет бывший муж, рассматривая в соцсетях фотографии. На них — счастливая мама с хохочущей дочкой. Подписчики не подозревают, что дочка больна. — Ты ей жизнь сокращаешь.

Снеж молчит. А что говорить? Теоретически он прав. Если бы Анютка лежала сейчас, утыканная иголками, через которые в нее закачивали бы химические препараты на основе яда, она бы, вероятно, прожила дольше. Но… Разве это жизнь для пятилетнего ребенка?

Снеж давно не рефлексирует по этому поводу. Просто живет.

Недавно свозила дочку в Парк развлечений. Вот это приключение! Анютка была счастлива. Желтоватые щечки покрывались румянцем. Она целый день проходила в платье Эльзы, она была настоящей, взаправдашней принцессой. Снеж радовалась вместе с дочкой, заряжалась ее восторгом.

Жить, когда у тебя все хорошо — это одна история. А жить, когда у тебя все плохо — совсем другая.

Когда у тебя все хорошо, то можно думать о пельменях и новых обоях в гостиную. А когда все плохо, то все мысли перекрыты шлагбаумом осознания, что метастазы уже перешли в костный мозг ребенка.

Снеж прошла этап отрицания. И гнева. И истерик. Она уже там, на другом берегу. Она — в принятии.

Поэтому она живет, как будто все хорошо. Она сломала шлагбаум и прибралась в голове. Она думает о пельменях и обоях в гостиную. Можно взять бежевые такие, с кофейным оттенком. Будет красиво.

— Снежанна, вы думаете о том, как будете жить…потом? – осторожно спрашивает психолог. Она готова к ответу про суицидальные мысли. И знает, что говорить в ответ.

— Потом? Ну, плана у меня нет, но я знаю, что я сделаю сразу после…

— Что?

— Я уеду на море. Буду много плавать. И загорать. И заплывать за буйки.

— На море? Интересно, — психолог рассматривает Снеж с любопытством. Думает о силе этой измученной испытаниями, но несломленной женщины.

Снеж по-своему понимает этот пристальный взгляд. Она трактует его как осуждение. Она к нему привыкла.

— Вы думаете, это стыдно? Все так думают. Мама. Бывший муж. Соседи. Подруги.

— Я так не думаю, Снежанна, честно. Даже наоборот.

— Я смою в море все эти осуждающие взгляды. Все приговоры. Мне тут сказали, что я… как это… «пафосно страдаю»…

Снеж усмехнулась. Захотела курить.

— Снежанна, вы боитесь чего-нибудь? – спрашивает психолог.

— Я? — Снеж задумалась. — Наверно, уже нет. Я боюсь Анюткиной боли. Но есть морфий. А так ничего…

— Анечке хуже.

— Да, я вижу. Не слепая. Но так уже было. Думаю, прорвемся.

— А если нет?

— А если нет, то я не хочу вскрытия. Не хочу, чтобы трогали ее. И платье Эльзы уже готово. Она в нем была счастлива здесь. И будет там.

Психолог собирается уходить. Она здесь не нужна. Она не скажет этой маме ничего нового. Скорее, наоборот. Эта женщина — сама мудрость и принятие. А может это защитная реакция, блокирующая чувства. А может, жажда жизни. Какая разница? Море… Она хочет на море.

От нее не пахнет отчаянием. Пахнет лаком для ногтей. И немножко шоколадом. Они с дочкой ели шоколад.

Из комнаты в руки Снеж выстреливает Анютка.

— Мама, пойдем раскрашивать новыми фломастерами разукрашку!!! — верещит девочка.

— Я иду, Анют. У нас гости, видишь? Поздоровайся. А то не вежливо…

— Здрасьте, — здоровается девочка и убегает в комнату. Если бы не желтоватый цвет лица и не вздувшиеся лимфоузлы — обычный ребенок, заряженный детством.

Снеж выходит на лестничную клетку проводить психолога. А на самом деле — закурить. Очень хочется.

— Вы – удивительная, Снежанна, — говорит психолог на прощание. — Вы большая редкость. Вам не нужен психолог. Вы сама себе психолог. Я даже советовать Вам ничего не буду. Пожелаю сил и стойкости.

— Угу, спасибо, приятно, — Снеж приветливо улыбается и жадно затягивается сигаретой. — Сил и вам тоже. У вас работка — не позавидуешь.

Двери лифта закрываются и не дают психологу ответить любезностью.

Снеж докуривает сигарету и еще минуту рассматривает весеннее небо через грязное окно. Небо голубое, яркое, залитое солнечным светом.

Такое же будет на море. Потом. Снеж будет греться в его лучах. Быстро загорит в черное. Будет вечерами мазать сметаной красные плечи.

А когда придет пора – она вернется сюда.
Вернется, обновленная.

И пойдет работать в хоспис. Психологом. Будет вот также ходить к тем, кто разучился улыбаться, и учить. Учить жить вопреки диагнозам. Учить ломать шлагбаумы. Учить думать о море. Учить видеть солнце в колодце.

Она будет показывать людям свои фотографии. На фотографиях – счастье двух людей. И нет болезни. Это они с Анютой в парке. Это — катаются на лошадках. Это — на каруселях. Это — на горке. Это они лопают фрукты. А вот тут — шоколад…

Видите, можно жить. Можно. И нужно. Просто купите пельмени. Просто поклейте обои…

Р.S. А вот теперь все, кто прочел этот текст, подумайте: у вас и правда еще есть проблемы?

Автор — Ольга СавельеваДевочка с шариком

Она (мечта)

Прекрасное утро. Солнечный лучик, прошмыгнув через занавеску, приподняв полумрак, заставил вынырнуть из сладкой утренней дрёмы. Какой кайф, можно потянуться роскошным телом, почувствовав восхитительную наполненность энергией каждой клеточки. Какое счастье быть женщиной, эмоциональным облаком властной красоты, распыляемым на зону контроля. Сосудом, вбирающим в себя эмоциональные потоки мира. Соцветием изгибов, покрытых бархатной нежностью бесконечности удовольствия. Ну всё, хватит нежиться, пора вставать. Нужно умыться и подправить изменения, внесённые сном. Совершенство должно быть совершенным.

— Ну-ка зеркальце скажи, мне всю правду доложи. Кто… — Боже что это? Наваждение. В зеркале отображалось небритое мужское лицо лет 30-35 с торчащими во все стороны волосами и намечающимся мешками под глазами.

— Нееет, только не это, — стон хрипло проскрёб горло, утонув в искажающей гримасе. Липкое осознание вынырнуло из глубины, перевернув мир. Я мужчина, и это моё отражение. Всё тот же прекрасный сон, и всё то же кошмарное перевоплощение. Ад наяву, жизнь в ущербной оболочке с жестокой возможностью недосягаемого ощущения прекрасного бытия в состоянии совершенства.

ПОЗДРАВЛЯЕМ С ПРАЗДНИКОМ ПРЕКРАСНОЙ ПОЛОВИНЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА :):):):):)

Тень мужская и женская у огня

Бомж (промозглость)

Когда всё нутро продрогло, и перестаёшь ощущать холод сырых ног, хочется одного — туда, где тепло и светло. Обязательно светло и желательно чисто, с тёплыми согревающими запахами.
Это важно, не только ощущать, но и верить, а для веры необходима картинка. В лучшем случае — в реальном мире, ну а в худшем — в голове.
Я знаю, от меня сильно пахнет, и я стараюсь делать как можно меньше движений, чтобы затхлый воздух от моего давно не мытого тела не покидал пределов моей отсыревшей, давно не стираной одежды. Но всё тщетно, по дистанции, которую держат окружающие, можно определить зону распространения моих запахов. А взгляды, гримасы и уровень демонстративности закрытия носа, как лакмусовая бумажка, показывают степень воспитанности и концентрацию зловония.
Эх люди, мне давно уже наплевать, как вы ко мне относитесь. Не имею я такой роскоши — руководствоваться мнением окружающих. Только бы меня не выгнали из этой закусочной, только бы не лишали возможности испытать ещё толику счастья. А счастье для меня — когда просто тепло, просто чисто, просто светло, когда можно перестав бороться с холодом расслабиться и немножко подремать, просматривая обрывки пока ещё не утративших радости воспоминаний и представлений.
Печальная собака лежит на люке

Оболочка

Мне нравится быть ветром. C захватывающей мощью и скоростью, проноситься невидимым потоком практически не имея преград, залетая в любые укромные места, являясь воплощением абсолютной свободы и силы.

Когда я становлюсь охотничей собакой, мой мир меняется до неузнаваемости, его невозможно сравнивать с человеческим, он другой — реальность, сотканая из мириадов звуков и запахов, отличных от нашего восприятия, позволяющая восстановить картинку жизни и перемещения добычи. О, это восхитительное ощущение победы с привкусом крови и затухающим трепыханием поверженности.

А как я умею любить женщин, понимая и чувствуя, как не понимает никто на этой планете. Мощь желания, помноженная на развитое постоянной практикой умение фантазировать. Я думаю, будь всё немножечко по-другому, я мог бы довести до предела удовольствия любую, даже ту, которая и не подозревает, как это могло бы быть хорошо…

Волею судьбы я привязан к изуродованной человеческой оболочке — всё, что ниже пояса, я не чувствую и не могу использовать, а то, что выше, работает с искажениями. Гиря, привязанная к покалеченному воздушному змею. Но во вселенной постоянно всё меняется. Когда-нибудь что-то произойдёт и у меня, нужно только подождать. Мой дух получит соответствующую оболочку. А пока я буду терпеливо ждать, довольствуясь тем, что есть. Ведь и это не мало…

Дух из инвалидной коляски

Круговорот (эмоциональная зарисовка)

Сначала была гулкая, неподвижная пустота. Где-то очень, очень, очень глубоко.

Потом стало светлее, совсем чуть чуть, и в пустоте наметилось какое-то движение, которое сложно осознать, но можно почувствовать, как еле ощутимое движение воздуха, когда в неподвижной раскалённо-душной атмосфере ждёшь облегчения. Видимо где-то что-то приоткрылось и стало поступать больше света, тепла, и какого-то ощущения замирания перед тем, когда что-то должно произойти, волнительное, интересное.

Предвкушение перед событием, меняющим восприятие окружающего мира. И это предвкушение уже позволяет делать изнутри действия навстречу, что-то менять, перестраивать, перекладывать, направлять усилия на увеличение изменений.

И на каком-то этапе где-то что-то сдвинулось, или открылось, или лопнуло, и всё начало быстро меняться наполняя волной ощущений, которые ворвались с шумом и цветными переливами, сметая всё лишнее на своём пути, заполняя пустое пространство бурлящей массой, давая ощущение мощной, упругой, стихии.

Ощущения настолько хороши, что растворяясь в них и впитывая , хочется больше, объёмней, доводя состояние до максимума.
Но на каком то этапе что-то начинает меняться. Меняться качественно в другую сторону, возникают напряжения, сначала еле заметные, как ощущение небольшого веса, потом, по мере роста, к общим ощущениям, словно присоединяются вибрации, звуки. Звуки потрескивания, поскрипывания, которые, переходят в звуки визга, и скрежета перетянутого каната, озвучивая величину и скорость увеличения напряжения, создаваемой растущим комом поступающей стихии, наращивая вес, объём, температуру, заполняя всё свободное пространство без остатка, проникая даже в незаметные полости и трещинки.

НАПРЯЖЕНИЕ РАСТЁТ, РАСТЁТ, РАСТЁТ, меняя ощущение окружающего пространства. Всепоглощающее счастье начинает разрывать на части, создавая из кирпичиков удовольствия бастион боли, неподъёмную ношу, изматывающую, и давящую, ищущую слабое место, где может быть выход и спасение. И когда это произойдёт, всё это, найдя выход сотрясая всё пространство судорогами, стремительно, вырываясь наружу, доводя до болезненного облегчение, мгновенно снижая уровень напряжения.

И вот на на смену изнуряющего, всеобъемлющего напряжения опять приходит приятная, гулкая, неподвижная пустота.
ОЩУЩЕНИЕ КОМФОРТНОГО ПОКОЯ, КОГДА НИЧЕГО НЕ ХОЧЕТСЯ.
Плотина, вода